Вдруг мальчик снял одну варежку и засунул руку в один карман, а потом эту же руку в другой. Его глаза расширились, когда он что–то там нащупал и вытащил, а потом он с грустно–разочарованной улыбкой протянул Аоко пуговицу.
— Счастливого… Рождества!
Аоко обожала пуговицы. Она коллекционировала их и прекрасно помнит, как обрадовалась. Такой красивой у неё ещё не было, она всегда перешивала её на новые зимние пальто. Даже сейчас её голова повернулась к её новому, любимому, синему, где эта самая пуговица бережно пришита на самую верхнюю застёжку. Эта была большая белоснежная снежинка вычурной формы с кружком посередине, отливающая на сияющем солнце. Сколько же отцу стоило достать ещё четыре таких же для неё? Сменилось три мастера, но лишь лучший из них смог воспроизвести рисунок в точности, как дорогой принцессе оригинал.
— Какая красивая, спасибо! — Аоко просияла и, не колеблясь, взяла подарок. Мальчик удивился ещё больше, но, вдруг, искренне улыбнулся и медленно кивнул, надевая ранее снятую перчатку на руку. Потом он очень весёлым голосом «вечного озорника» спросил:
— А ты тут часто ходишь?
— Да, Аоко по этой дороге возвращается в замок! А ты тут… живёшь?
— Нет, но я прихожу на Рождество! — его яркая и лучезарная улыбка ослепляла не меньше, чем у принцев из книг. А самое главное она вовсе не была приторной и искусственной, как у принца Сагуру. Это было выражение искренней радости, — Принцесса, а ты будешь тут на следующее Рождество? Приходи, я найду что–нибудь лучше пуговицы!
— Спасибо, но Аоко нравится и пуговица! — девочка сложила подарок в карман, — Вечером здесь?
— В следующий раз приду днём!
— А как тебя зовут? — мальчик неожиданно смутился. Он посмотрел в пол, а потом улыбнулся… искусственно, как Аоко не любила, к тому же вымучено.
— Папа запрещает мне называть своё имя. Называй меня… Кид, — принцесса удивилась, но мальчик ей понравился.
— Хорошо, Кид, а кто твой папа? — безразличный взгляд, что вовсе не красит детское лицо, не изменился.
— Папа запрещает мне говорить о себе. Но он хороший, правда!
— Верю! Ладно, э, только на следующее Рождество здесь будешь? Меня папа ждёт! — Кид слабо кивнул.
— Да, я приеду на Рождество, увидимся! Спасибо тебе!
Аоко в последний раз улыбнулась и одним прыжком назад слезла с коробки, а потом побежала к воротам рынка. И всё это время чувствовала внимательный, но подобревший взгляд в спину.
Это было очень милое воспоминание для девочки, но, честно, она сомневалась, что встретит этого мальчика снова. Как не грустно, многие бедные дети просто не выживали в возрасте от младенчества до десяти лет, что уж говорить о бездомных. Но бездомный ли он, вроде есть отец? А мать? Она же не спросила! Но куда уже, разговор закончен, а раз уж всё, то поскорее в замок. Нянечка будет зла, очень зла!
Аоко пыталась вспомнить тучную женщину с кучей украшений на всех возможных местах, но мысли возвращались к неопрятной каштановой причёске и внимательным голубым глазам. Любое воспоминание рисовало его лицо в её голове в точности и долго отказывалось размывать хотя бы сантиметр «живой картины».
Но нужно было писать дальше и рассказать всё, а, чтобы не сбиться, Аоко решила вспоминать свою жизнь, как она есть.
Отец промолчал о её опоздании, зато слуги долго кричали о потерянных варежках. Аоко не решалась рассказать о новом друге никому, потому терпеливо выслушала одинаковые нотации и села за рождественский стол, перекинувшись с отцом парой фраз. А на Рождество она загадала вновь встретиться с загадочным мальчиком. И в следующий раз решилась подарить ему зимний наряд, чтобы не замёрз! И надо бы бутербродов принести, он вообще ест?!