— Все в порядке, — говорю, чувствуя себя возбужденной, но не удовлетворенной.
— Я не мог ждать. Ты слишком восхитительна. Но это только начало.
Мы вместе принимаем ванну. Логан моет мне спину. Мыльными руками массирует мне грудь. Я чувствую, его вновь растущую эрекцию. Мы вытираемся и идем к кровати, где он укладывает меня и целует от ключицы до лобка.
— На этот раз ты первая, — говорит он, облизывая мягкую складочку, а затем его язык оказывается в центре, и я теряюсь в блаженном приливе ощущений.
После того, как я кончаю ему в рот, он берет меня в миссионерской позе, и смотрит мне в глаза.
— Ты прекрасна. Моя прекрасная муза.
Его зеленые глаза светятся чем-то, чего я раньше в них не видела. Нежность. Счастье. Я вижу красоту в его глазах. Чувствую себя целой. И я чувствую, что еще больше влюбляюсь в этого сложного, израненного и талантливого мужчину.
Глава 18
Всю неделю Логан пишет мне сексуальные строки из классики эротической литературы таких писателей, как Колетт, Анаис Нин, Генри Миллер и Маркиз де Сад. Я отвечаю ему эротическими ню. Но не часто, поскольку, как всем известно, картинка стоит тысячи слов, о чем я часто напоминаю ему, когда мы подшучиваем над различиями и сходством между письмом и живописью.
— Все это, конечно, происходит из одного источника, — говорит он, когда мы проезжаем по сельским дорогам. Безграничный творческий источник бурлит, и его надо направить в дело. Я воплощаю его в словах, а ты в картинах.
— Мы можем поменяться местами? Я начну писать, а ты — рисовать?
— Теоретически — да. Но затем мы сталкиваемся со спецификой ремесла. Чтобы овладеть формой, требуется много времени — тысячи часов, лет, целая жизнь. У большинства из нас есть только одна, возможно, две формы, которым мы можем уделить — время и внимание. В конце концов, у нас только одна жизнь.
— И, в конце концов, мы умираем, — печально говорю я, вспоминая разговор на балконе и последовавший за ним поцелуй, который изменил меня.
— Знать, что смерть неизбежна — это и бремя, и драгоценный дар. Начать понимать смерть — значит начать понимать жить.
— Мне все еще грустно.
— Это печаль сердца сочетается с тайной истины в уме. Мы бессильны перед жизнью и смертью. Разве что, можем творить. — Он отрывает взгляд от дороги, выгибает бровь и смотрит на меня. — И любить.
Мое сердце замирает. Он говорит о любви? Настоящей любви? Не просто о сексе, увлечении и похоти?
Логан возвращается к дороге и заканчивает мысль:
— Я не могу придумать лучшего способа жить, чем искусство и любовь.
Нет, он говорит просто о сексе. Сердце колет. Но он прав. Это хороший способ жить. Я живу сейчас, и я никогда не была счастливее. Хотя иногда я ловлю себя на мысли о настоящей любви. Истинной. Не уверена, что Логан думает так же.
Мы подъезжаем к стоянке позади гостиницы-паба «Ньюширской булыжник», и Логан глушит двигатель Астона.
— А Доктор Т. не удивляется, почему ты так часто одалживаешь его машину?
Логан хмурится.
— Первые пару раз я говорил, что хочу отвлечься от... всякого. Поискать вдохновение на проселочных дорогах. В конце концов, мне пришлось признаться, что я кое с кем встречаюсь. Он это подозревал, но я заверил его, что это не студентка.
— Значит, ты солгал?
— Это казалось лучшей альтернативой, чем правда. К тому же я обещал тебе, что никогда не скажу ему.
— И с кем же ты встречаешься? — Я чувствую, как змея зависти сворачивается у меня внутри, стоит представить его с другой.
— Я сказал, что это официантка.
— Из этого паба?
— А почему бы и нет?
Я смеюсь.
— Если я правильно помню, здесь одна официантка — лесбиянка, а вторая — бабулька.
Логан смеется вместе со мной.
— Тогда это заставит его поломать голову.
Прежде чем снять номер, мы обедаем. Мы чувствуем себя расслаблено, находясь далеко от кампуса. Мы больше смеемся. Говорим более открыто, и Логан не прибегает к своим чарам. Его черновик пишется, как и мои картины. Мы оба очень продуктивны между нашими воскресеньями.
В конце трапезы Логан лезет в карман.