Чак никого не терял.
— Ты сам хотел что-то интересное. Ты хотел показать ему мою память. Откуда по-твоему я должен взять не-личные воспоминания? Придумать? — шипит ему Кроули, — ты сам это предложил. Ну так будь добр, неси ответственность!
Они переносятся в Гефсиманский сад, под раскидистое рожковое дерево (Дин понятия не имеет, как выглядят рожковые деревья. До сегодняшнего дня он даже не знал, что такие существуют. Однако сейчас он не только знает, как это дерево выглядит, но и чем ценны его плоды, и даже вкус сиропа из этих плодов знает. Это чертовски странно. И немного пугает.).
— Ты не слишком отличаешься от ангелов, — на его лбу до сих пор видны следы тернового венца. Но сияние не такое яркое, он сейчас выглядит удивительно человечным. Очень похожим на того человека, что умер на кресте. На того, за которым Кроули когда-то согласился пойти.
— А мы вообще очень похожи, — сварливо замечает Кроули, — я, знаешь ли был одним их них, — и быстро меняет тему, — значит добился своего? Людей теперь прощают? Что ж, работы ты мне прибавил.
— Да. Извини за это, — Плотник улыбается ему, — но, ты должен знать: прощают не только людей. Ты тоже можешь быть прощен. Я пришел, чтобы сказать тебе это. Она готова тебя простить. Мы говорили с Ней о тебе.
Кроули думает о ледяном холоде, о пустоте, там, где раньше ощущалась Ее любовь.
О том, как звезды ложатся в ладони, как кружатся вокруг словно самоцветы. Как было бы прекрасно испытать это, еще хотя бы один раз. За такое и умереть не страшно.
Вспоминает белесые, раздувшиеся тела животных, которых выбрасывало на сушу после потопа, а на небе висела прекрасная новинка этого мира — радуга, словно смеясь над ними. Тела животных, для которых в ковчеге не было места. Не грешивших, как люди, ни в чем перед Ней невиновных, обычных животных, что жили своей обычной жизнью и умерли страшной смертью, ничего не понимающие. Непрощенные. Как и он.
Вспоминает ворона, что летел почти сутки над бурлящей водой, летел, пока крылья еще могли его держать. Кроули хотел бы его спасти. И его, и последнего единорога, и горных коз, и воробьев, и обычных гадюк и даже серых крыс-пасюков. Но он не мог. А Она могла. И ничего не сделала.
Вспоминает пепел в воздухе, черный смог, испуганных людей, смертных людей, как горела Александрийская библиотека, и плакал ангел, единственный, наверное, настоящий ангел на земле.
Вспоминает Помпеи.
Как падала башня в Вавилоне, и отцы не понимали больше своих сыновей.
Вспоминает Содом и Гоморру, дочерей Лота и самого Плотника на кресте.
Как давно Она не говорит с ангелами, слишком давно. Как давно Она не говорила с ним.
Как он звал, не единожды, но Она так ни разу и не ответила.
Как он летел вниз и любви для него не осталось.
Как все они летели.
— Она готова простить тебя, — снова повторяет Плотник, сочувственно, будто понимает его, — если только ты к Ней придешь.
— Она может меня и простит. Но с чего ты взял, что я прощу?
— Мне жаль, — говорит ему Плотник, — но ты подумай, ладно? И, если передумаешь или просто захочешь поговорить, зови меня. Я приду к тебе. Обязательно. Где бы ты ни был.
— Значит не понравилось на небесах? — спрашивает Кроули, пытаясь звучать ехидно и дерзко.
— Ты был прав, — отвечает ему Плотник совершенно спокойно, — небеса мало чем отличаются от ада. Я теперь видел и то, и то. Если и можно где-то помогать людям, то только здесь. На земле. Так что я останусь пока, посмотрю, что тут можно сделать.