Хироси молчал, переваривая услышанное. Он знал о демонах — старые легенды, что рассказывали в детстве, всегда казались ему скорее сказками, чем правдой. Он помнил, как сидел у очага, слушая рассказы деда о тварях, что приходили из тьмы, о воинах Куроганэ, что сражались с ними, о мечах, освящённых в храмах, и о ритуалах, что держали зло в узде. Но в Токио эти истории казались далёкими, почти выдуманными. Там он изучал философию, историю, даже инженерное дело, веря, что прогресс может заменить старые суеверия. Но теперь, глядя в глаза Кэндзи, он видел правду. Эти твари были реальны, и они угрожали всему, что клан защищал веками.
— Почему я? — наконец спросил он, его голос был спокойным, но внутри бушевал вихрь вопросов. — Вы не звали меня годы. Почему теперь?
Кэндзи посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень сожаления, почти неуловимая, но Хироси заметил её. Это был первый раз, когда он увидел в старике что-то, кроме суровости.
— Потому что ты — наш последний шанс, — ответил Кэндзи, его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась горечь. — Но тебе ещё предстоит доказать, что ты достоин.
Хироси хотел возразить, спросить, что это значит, но Кэндзи уже повернулся и вышел из комнаты, оставив его одного. Юноша стоял, глядя на свиток, чьи иероглифы, казалось, пульсировали в полумраке. «Честь сильнее стали». Эти слова были девизом клана, но что они значили теперь, в мире, где старые традиции сталкивались с новым временем? Он чувствовал себя чужаком — между Токио и Ивадзаки, между прогрессом и традицией, между долгом и сомнениями.
Вечером в поместье устроили банкет, скромный, но тёплый, словно попытку вернуть тепло в сердца, охлаждённые недавними событиями. Главный зал, обычно пустующий, ожил: длинные деревянные столы, отполированные до блеска, были уставлены мисками с рисом, жареной рыбой, супом мисо и маринованными сливами, чей терпкий аромат смешивался с запахом горящих благовоний. На циновках, расстеленных вдоль стен, сидели воины клана — те немногие, что остались. Их лица, усталые и покрытые шрамами, освещались мягким светом бумажных фонарей, подвешенных под потолком. В их глазах горела искра надежды, но Хироси чувствовал и другое — недоверие, направленное на него, чужака, вернувшегося из мира, который они не понимали.
Хироси занял место напротив Кэндзи, стараясь игнорировать взгляды других. Он заметил, как один из воинов, крепкий мужчина с коротко стриженными волосами и шрамом через бровь, шепнул что-то своему соседу, бросив взгляд в его сторону. Сосед, молодой парень с длинными волосами, собранными в хвост, кивнул, но его глаза остались холодными. Хироси знал, что доказать свою ценность будет нелегко. Эти люди жили по законам клана, где доверие завоёвывалось кровью и потом, а не словами или токийским костюмом.
Еда была простой, но вкусной, напоминая Хироси о детстве. Он взял палочками кусочек рыбы, поджаренной до золотистой корочки, и почувствовал, как вкус возвращает его в те дни, когда он сидел за этим же столом, слушая рассказы Кэндзи. Тогда всё казалось возможным: стать великим воином, защитить клан, продолжить его наследие. Но теперь он видел трещины в этом мире — пустые места за столом, усталые лица, тишину там, где когда-то звучал смех.
Двери зала отворились, и в помещение вошла женщина. Её появление было подобно ветру, что внезапно стихает, заставляя всех обернуться. Её кимоно, тёмно-синее, с узором из серебряных журавлей, струилось, как вода, отражая свет фонарей. Лицо, покрытое тонким слоем белил, казалось маской, но глаза, тёмные и глубокие, горели живым огнём, будто видели больше, чем могли показать. Она держала сямисэн, её пальцы, тонкие и изящные, скользнули по струнам, и зал наполнился мелодией — печальной, но завораживающей, словно голос ушедшей эпохи. Звуки сямисэна, то резкие, то мягкие, плели невидимую сеть, унося мысли Хироси куда-то далеко — к токийским кафе, к книгам, к спорам о прогрессе, которые теперь казались такими далёкими.