— Зачем?
— Мне он нужен для Амелии.
— А ребёнку то зачем раб?
— Амелия любит делать прически, пусть играет. Парню не сложно будет посидеть с ней пару часов, пока я в ратуше. В остальное время будет хлопотать по замку. Вроде, пока он доволен жизнью. А там посмотрим.
— Доволен, тоже мне скажешь. Вчера, когда ему объяснили, куда его забирают, он все время падал на колени и улыбался. Еле отучили от этой привычки, пока шли из порта, и то я не уверен. Он не доволен, он счастлив. Понятия не имею, где его подобрало наше судно, вроде в каком-то порту работал.
— Здоровый хоть?
— Абсолютно, только молчун. Целитель считает, что говорить он может, почему не говорит — никто не понял. Ну и ладно, молчит и молчит, нам-то это не важно.
— А в бумагах что?
— В купчей даже имени нет, а ему тут понравилось. Смысла оставлять его на судне я не вижу, в порту тоже нет лишней работы, а тут в замке ему самое место.
— Амелия зовет его Дином, парень не против. Он вообще на все согласен, по-моему, только бы не выгнали. Длинноволосый, спокойный, веселый, покорный. Пусть живет, проблем от него быть не должно.
— Делай, как знаешь, Эмиль, просто прозвучало это сначала очень странно. А так как ты мой наместник в этом феоде, тебе тут все и обустраивать.
— Спасибо за доверие, Марцелла.
Глава 17
Джинджер и кок
Комната полукруглая, но довольно большая, угасающий свет заходящего солнца пробивается сверху из узких щелей-бойниц. Пол выстлан грубой доскою на манер старинного. Стены из серого камня, гладкие, почти лишены уступов. Не может быть, чтобы замок был старым, скорее всего новодел, овеществленная мечта какого-нибудь заевшегося олигарха, воплощённая на диком африканском берегу. Зачем это нужно было тут строить, кому? Что за странный, ангар, в который вошло наше судно? Или он предназначается для разгрузки особо ценных грузов? Осталось неясным, как мы сошли на берег и самое главное, почему море внезапно "встало".
Кровати нам застелили удобные, одежда грубая и без карманов, зато чистая и пахнет приятно. Да и наши вещи вскоре вернули и, что самое странное, чистыми.
Что ждет нас? Как дела обстоят с теми, кто остался на судне? Стараюсь не думать. Тешу себя слабой надеждой, что парнишку все же показали врачу. Может, дадут ему хоть какой-то шанс? Согласится он жить калекой? Нет уж, лучше не думать.
Ближе к ночи, когда солнце почти погасло, дверь отворилась — занесли зажженные свечи и установили в канделябры на стенах, принесли низенький столик, пару тарелок с супом, кувшин воды и даже тяжелые деревянные кружки. Все молча, все те же солдаты в странной одежде, что были тогда на берегу. Все как один они сухощавы, у всех на поясах висят клинки и более ничего. Ни кобуры, ни пистолета.
Солдаты, хотя откуда я знаю, кто они на самом-то деле, но выправка как у военных, вышли. Кок медленно встал из своего угла, потянулся немного, расправил плечи.
— Как думаешь, Джинджер, это есть можно? Бабушка твоя что говорит?
— Иди ты…к столу!
— Ну, не сердись, я шутя.
— Какие тут могут быть шутки?
— Самые что ни на есть простые. Что еще остается делать? Мы живы, здоровы и целы, и это несмотря на наши геройства. Будем надеяться, что главный режиссёр этого современного африканского «средневековья» нас поутру не повесит.
— Суп-то хоть с чем?
— А я знаю? Но пахнет вкусно. Я, конечно, лучше готовлю и, хотя бы, знаю из чего, но выглядит сносно.
— Вроде курятина.
— Неа, заяц.
— А заяц-то тут откуда?
— Может водится? Ты не знаешь, в Африке водятся зайцы?
— Наверное.
— Сейчас поедим, а дальше что? Как думаешь, к нам еще зайдут?
— Эти могут. А что ты хочешь?
Кок склонился ко мне пониже.