— Мне жаль, Анди, — произносит он тихо. — Я пытался тогда поговорить с тобой, но Глория сказала мне, что оторвет мне яйца, если я ещё раз к тебе приближусь, — он наконец-то опускает взгляд на носки своих дорогущих спортивных кед. Наверняка они были белые, когда он выбрался из машины, но теперь белый цвет покрыт слоем пыли. — Я подыхал от угрызений совести, но решил, что, раз так, то тебе будет лучше без меня.
Он врёт.
Андреа очень хочется себя в этом убедить.
Он врёт; она видела его фотографии с Агустиной. Они выглядели счастливыми. Путешествовали. Она была рядом, когда «Ювентус» получал «скудетто». Она была его. С ним.
Он врёт.
Но её сердце чуяло, что Нико говорит правду.
— Мне жаль, — повторяет он снова. — Я не должен был этого делать, я был идиотом, Анди, прости меня. И я люблю тебя.
Бу-у-ум.
Вот так, просто.
Как воды попить, казалось бы. Но Андреа этими словами, этим его тихим «Анди» по голове огревает, будто обухом, и воздух выбивает из легких. Она задыхается, задыхается, словно нырнула на большую глубину, а внутри что-то с тихим щёлканьем встает на место.
«Я тоже люблю тебя»
Она произносит эти слова у себя в голове, но не может сказать вслух. Они застревают на языке песком, царапают нёбо. Страх всё ещё силён. Страх всё ещё воюет за свою территорию.
Она всегда его любила. Вот так, просто, да.
Эти чувства бьют наотмашь слишком сильно. Колени у неё подламываются, и Андреа едва ли не валится на газон. Нико подхватывает её, прижимает к себе и шепчет на ухо что-то, ей трудно разобрать его слова сквозь шум в голове, сквозь стук крови в венах. Она цепляется за его свитшот в жалкой попытке удержаться на ногах.
Нико прижимается лбом к её лбу.
— Дай мне шанс, Анди, mi amor… пожалуйста.
Андреа кажется, что её мир рассыпается на части. Мир без Нико, который она так долго и старательно строила своей работой в «Бока Хуниорс», своими попытками в отношения с другими мужчинами, своей самостоятельностью. Этот мир дал трещину ещё в Турине, а теперь развалился с концами.
Она шла по дороге из жёлтого кирпича к своим мечтам, но старательно игнорировала все эти годы одно обстоятельство — когда-то они с Нико хотели достигать их вместе. Пока он не совершил ошибку, которая стоила их отношений. Стоила всего.
И ей до сих пор страшно. До трясучки. До колик.
Но, быть может… он вырос? Так же, как и она сама.
— Я не знаю.
Ей бы очень хотелось дать ему этот шанс. Дать шанс себе. Им обоим. Вновь почувствовать, что значит быть им любимой. Она ощущает это, вопреки разуму, кричащему, что изменник однажды — изменник всегда, и вопреки любой логике о том, что в одну реку войти дважды нельзя. И, наверное, он ловит отголоски сомнения в её словах, потому что едва заметно улыбается. Совсем по-мальчишески.
— Сыграем? Если я выиграю, ты дашь мне шанс. А если ты выиграешь, то… — он отводит взгляд. — То я сделаю так, как ты захочешь.
Фраза «даже уйду» непроизнесённо звенит в воздухе.
Однажды они уже играли. Андреа выиграла тогда, хоть и подозревала, что Нико ей позволил победить. Он хорошо умел бить пенальти.
Она качает головой.
— Я не хочу играть.
Он чуть хмурится непонимающе, но ничего не говорит. Ждёт, как приговора, что она скажет ещё.
Жизнь — это не игра.
Андреа не хочет оставлять такое важное решение на волю случая. Она не хочет вспоминать о Себасе, которого в её жизни, кажется, больше не будет, не хочет думать об Гресии Эспозито, которая подошла бы Нико куда как лучше.
Она хочет Нико — до тянущей боли не только в низу живота, но и в сердце. Она хочет верить ему, любить его, обнимать его. Она хочет…
Хочет попробовать.
Это безрассудно. И глупо.