«Мне надо перебраться к себе и лечь спать».
«Мне надо…»
Не могу.
Волшебник ждал, пока я уйду, спокойно откинувшись на подушку и не выказывая никаких признаков нетерпения или порицания. А отчего-то почудилось, что он сейчас похож на лису, загнанную в узкий-узкий тупик. Кровать была шириной всего полметра, а то и меньше; если лечь на спину, то одним плечом упрёшься в стену, а другим – в ширму. Тяжеленный шкаф в изголовье едва ли не подпирал потолок – даже наши силачи такую махину сдвинут не сразу.
«Некуда убегать или уклоняться».
Эта мысль была такой чёткой, словно мне её прописали чернилами с обратной стороны черепа. Я вспомнил вдруг, что волшебник никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял к себе прикасаться. Прямо не запрещал – просто уклонялся, сводил любую попытку к шутке, так, что настаивать было глупо и стыдно.
В голове помутилось, как от Ирминого глинтвейна.
Я осторожно усадил куклу спиной к стене и на четвереньках пополз по кровати. Доски подрагивали, но не скрипели; тиканье часов смешалось с глухим пульсом в висках и слилось в монолитный гул. Волшебник не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только зрачки стали точечно-узкими, словно у морфиниста. Свет дрожал, но я видел каждую трещинку на губах, каждую каплю воды на мокрых волосах – металлически блестящую, дрожащую, как живая ртуть; каждую веснушку – на переносице, на скулах, на висках…
…недостатков я не видел.
Дальше придвигаться было уже некуда – слишком узкая кровать. Руки дрожали от напряжения. Я упёрся плечом в стену фургона и медленно провёл ладонью по шершавому покрывалу – вверх, по жёстким складкам, до ступни волшебника, едва под этим покрывалом различимой, и ещё выше… Он всё так же терпеливо смотрел и молчал, пока я не сжал пальцы, пытаясь обхватить его лодыжку.
Сквозь толстую, плотную шерстяную ткань не просачивалось и намёка на человеческое тепло. Кости и мышцы казались чем-то искусственным. Я прикусил губу и попытался на ощупь разворошить покрывало, чтобы подлезть под него, добраться, убедиться, что он существует – живой, не призрак и не безупречная восковая фигура.
Воздух застревал где-то в горле колючим соломенным клубком.
Фитиль затрещал в последний раз, пламя изогнулось, вытянулось, мигнуло – и погасло.
Я замер.
– Иди спать, Келли, – тихо произнёс волшебник. – У тебя был трудный день.
И шевельнулся наконец. Я отпрянул – и что-то твёрдое впилось мне в ногу.
Кукла. Её маленькая фарфоровая рука с жадно растопыренными пальцами.
Оставаться на месте было невозможно. Я медленно сполз с кровати, кутаясь в Ирмин плед и обнимая куклу; у ширмы помедлил, а потом опустился на колени так, что оказался лицом к лицу с волшебником, но – за плотным, туго натянутым на раму шёлком.
– За десять лет ты меня ни разу даже за руку не взял, – еле слышно пробормотал я. – А если бы тогда, у Кормье, ты бы оказался достаточно близко, чтобы поймать меня… чтобы я не упал… Тогда ты бы до меня дотронулся?
Волшебник не ответил.
Медленно поднявшись на ноги, я поплёлся к своей кровати. Злость, та, которую не мог разбудить ни Арон с его домогательствами, ни садист-Кормье, горячим пеплом запорошила лёгкие на вдохе.
«Почему он мне не доверяет?»
Внезапно я осознал, что за все эти десять лет он ни разу не заговорил о своём прошлом. Макди, Ирма, братья Томаши – каждый из них… даже Лилли – и та вела себя так, будто знала о нём что-то важное. Не просто детали биографии, а то, из-за чего его боялись.
А мне неизвестно было даже, какая у него фамилия. Или как звали его мать.
Длинно выдохнув, чтобы успокоиться, я забрался на кровать и накрылся одеялом с головой. Меня трясло. Кукла нагрелась от тепла рук и теперь казалась почти живой.
– …чтоб он сдох.
Я сам не понял, как умудрился сказать это вслух.