— Она сбежала с одним из твоих друзей? — Спрашивает он, вытирая вспотевший лоб.
— Я думаю, так было бы лучше. По крайней мере, так я бы хоть немного успокоился. Вместо этого она исчезла. Оставила нас всех позади. Если честно, это чуть не уничтожило меня, — признаюсь я, поднимая камеру, чтобы сфотографировать пыль, летящую по ветру вокруг солдата в нескольких ярдах ниже.
— Черт, — тихо ругается он. Затем смеется. — Знаешь, в этом больше эмоций и слов, чем, я думаю, ты сказал за все время, что ты здесь?
Я закатываю глаза, но не могу сдержать усмешку. Меня много раз в жизни называли капризным ублюдком, так что он не говорит ничего нового. Я предпочитаю смотреть на мир через свой объектив, а не на самом деле взаимодействовать с ним. Так было всегда… за исключением нее. С ней я предпочитал воспринимать жизнь как можно ближе.
Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, когда небо внезапно взрывается огненным шаром.
— Пригнись, — кричит он, поднимая пистолет, чтобы стрелять по фигурам, несущимся к лагерю.
Я падаю на земле, но пытаюсь запечатлеть происходящее. Это то, ради чего живут военные фотографы.
Крики и свист пуль наполняют воздух. Если на Земле и есть ад, то это в этот момент. Воздух настолько задымлен остатками артиллерийских снарядов, что ничего невозможно разглядеть. Я никогда не забуду тишину, которая окружает меня несколько минут спустя. Из-за темного дыма и отсутствия криков я как будто последний человек на земле.
Когда дым рассеивается, земля усеяна телами. Слишком много наших, и сержант Теннисон один из них. Он лежит на земле с пустым взглядом, как будто все еще следит за горизонтом. Из-под его руки выглядывает что-то белое. Я присаживаюсь на корточки и тяну, очевидно, не имея никаких границ. Это фотография золотоволосой девушки с грустными серыми глазами. Интересно, знает ли она, как много значила для него, когда она отправляла ему письма, и как много эти письма значили для него.
Я вкладываю снимок обратно в его руку и поднимаю фотоаппарат. Я фотографирую только его руку, сжимающею это фото, все время чувствуя себя ублюдком. Это снимок, который мог бы принести мне Пулитцеровскую премию, но я чувствую пустоту и грязь внутри, когда делаю его.
— Картер, нам нужно выбираться отсюда, — говорит другой солдат, подбегая ко мне. Он смотрит на тело у моих ног и морщится.
— Кто позаботится о телах? — Спрашиваю я, не в силах отвести глаз от руки, сжимающей фотографию. В этот момент я чувствую отчаяние, отчаянное желание, чтобы в моей жизни был кто-то, о ком я забочусь так же сильно, как он заботился о ней.
Плакал бы кто-нибудь обо мне, если бы одно из этих заданий на самом деле стало для меня концом? Это могло бы быть так. Изрешеченные пулями тела вокруг меня тому подтверждение.
Каково было бы, если бы кто-то плакал по мне?
— Картер! — Резко повторяет солдат, и я вытряхиваю себя из задумчивости, пытаясь уверенно идти за ним, даже несмотря на то, что адреналин, струящийся по моим конечностям, делает мои ноги похожими на желе.
Пришло время выбираться из этой адской дыры.
— Эта фотография сделает твою карьеру, Картер, — говорит Уоллес, внимательно рассматривая фотографию. — Этим ты действительно войдешь в историю.
Я рассеянно киваю, оглядывая переполненный офис. Я вернулся в Нью-Йорк, и это так далеко от смерти и смертельной красоты песчаных дюн, что все, через что я только что прошел, кажется сном. Я пришел к пониманию, что так происходит со всеми моими заданиями. Все они, всего лишь краткие всплески во времени, ужас стирается из моей памяти так же быстро, как приходит следующее задание.
Обычно я отчаянно пытаюсь приступить к следующему заданию именно по этой причине, мне нужно избавиться от того ужаса, который произошел. Но мне кажется неправильным забывать об этом прямо сейчас. Я знал, что пожалею о том, что сфотографировал его с фотографией в руках. Это преследует меня в снах, и теперь, когда мой босс увидел это, я никогда не смогу избежать этого.