И все же я сказала: — Конечно.
Тетя Розамунда выдержала мой взгляд.
— Используй это время в своей жизни по максимуму, Августина. Было бы глупо прожить следующие четыре года, не создавая воспоминаний. Тебе следует завести новых друзей и совершать ошибки. Ходить на занятия с похмельем, повстречаться не с тем парнем, провалить несколько тестов.
Колледж рассматривался как время в твоей жизни, когда ты можешь вести себя немного более дико, притворяться более непобедимым, чем на самом деле. Для меня колледж был всего лишь ступенькой. Что-то, что нужно пометить галочкой в списке, прежде чем я перейду к следующему этапу жизни. Но тетя Розамунда редко — если вообще когда-либо — просила меня о чем-то, и я обдумала её просьбу.
— Ты совершала ошибки в колледже? — спросила я вместо того, чтобы дать ответ.
— Я расскажу тебе через четыре года, — сказала она, и редкая улыбка заставила её губы дрогнуть. Дядя Карлайл долго хвастался, что он единственный, кто может заставить тетю Розамунду улыбаться, но иногда нам с Эдвиной также удавалось это сделать.
В ответ я одарила ее своей собственной улыбкой.
— Дядя Карлайл совершал ошибки?
— О, конечно. Он и члены его маленького Финального Клуба. Пожалуйста, не спрашивай его ни о чем, пока тебе не исполнится хотя бы двадцать один год.
Дядя Карлайл уже немного рассказал нам с Эдвиной о своих студенческих годах. Он был членом Финального клуба, элитного общества, в котором воспитывались более состоятельные студенты с более широкими связями, и в которое, как известно, было трудно попасть. Многие миллиардеры, президенты и даже отдельные криминальные авторитеты были членами таких клубов в студенческие годы.
Дядя Карлайл был библиотекарем, ничтожная должность, но это давало ему связи. Благодаря этим связям он смог превратить свою благотворительную организацию в одну из самых признанных организаций в США. За последние четырнадцать лет Благотворительный Навигатор1 присваивал ему четыре звезды (самый высокий рейтинг).
Всякий раз, когда дядя Карлайл и его старые друзья по колледжу собирались вместе, они обменивались тайными взглядами и шутками, даже парой песен. Они несколько раз намекали на свои более дикие преступления, но никогда ничего явно не раскрывали. Как опытный хранитель секретов, я восхищалась этим таинственным действом, даже если мне отчаянно хотелось узнать, что же происходило на самом деле.
После одной особенно душераздирающей истории о том, как дядя Карлайл вломился в особняк конкурирующего клуба, чтобы украсть их чашу посвящения, я спросила, могу ли я однажды присоединиться к клубу. Он признал — хотя и с некоторым смущением, — что женщинам не разрешается вступать в клуб, и это резко отбило у меня интерес.
— Я постараюсь сделать все возможное, чтобы почаще выходить из своей скорлупы, — сказала я.
Ее лицо смягчилось.
— Это всё, о чём я прошу, Августина.
Пронзительный звонок её телефона прервал наш разговор, и достаточно было одного взгляда на определитель номера, чтобы морщинки вокруг её рта напряглись.
Как у нынешней главы администрации вице-президента, у тети Розамунды было много забот, и я знала, что, выбрав день из своего напряженного графика, чтобы помочь мне освоиться в колледже, она пропустила много важных встреч.
— Тебе пора? — спросила я.
Она кивнула, и в выражении её лица промелькнул намек на вину.
Тетя Розамунда ещё раз проверила моё общежитие перед отъездом, трижды удостоверившись, что у меня есть всё необходимое, и, наконец, вызвала такси. Не было ни объятий, ни рыданий, как у других родителей, прощающихся со своими детьми, но когда такси отъехало от тротуара, я заметила, как она торопливо вытирает глаза.
Вернувшись в общежитие, мой парень позвонил мне. В Джорджтауне за неделю до этого начался осенний семестр, и наши звонки становились все реже и реже. Я вполуха слушала, как Джонатан рассказывал о своих профессорах и однокурсниках.