— Красиво! — восхитилась Кази.
— Смотри дальше! — приказала Гойка и подошла к стволу можжевельника. Поводила ладонью возле него, потом за ним, но воздух инеем не покрылся. Гойка обогнула ствол и снова провела рукой, образовав ещё одну искрящуюся стену.
— Стена Миля прервалась у ствола! — шёпотом воскликнула Кази.
— Похоже, он уже устал и просто пропустил дерево. Вряд ли здесь протиснешься, но можно перелезть поверху.
— Не говори Руте, — попросила Кази, чувствуя, как пересыхает в горле. Подруга и без того постоянно нарывалась на неприятности.
Гойка пожала плечами.
— Ладно.
— Пойдём отсюда. Пока нас не увидели.
Он шли по склону, когда встретили Тайко.
— Доброе утро! — поприветствовал он.
Со словами «Пойду посмотрю состязания» Гойка исчезла.
Тайко проводил её взглядом.
— Как спалось? Выглядишь... Хорошо, как всегда.
Румянец на его щеках загустел. Он вцепился в свой топор, как в родную мать.
Кази опустила голову. Синяки под глазами от недосыпа скоро станут нормой.
— Кажется, я начинаю к этому привыкать, — ответила она.
— Что там за цирк? — Тайко мотнул головой в сторону площадки. — Не хочешь посмотреть?
— Рута собралась драться с Милем, — буднично ответила она. — Не хочу смотреть на её позор.
— Рута? Сейчас встряхну её хорошенько!
— Стой! — Кази успела схватить его за руку. — Есть кое-что похуже.
Она вдохнула поглубже, и недавнее видение, как наяву, предстало перед ней.
Стояла волшебная ночь. Луна роняла голубоватый свет на стол сквозь раскрытое окно. Где-то внизу кричали роженицы, а женщина-дервиш читала книгу, подставляя страницы лунному свету. Спроси её сейчас, она ни за что не вспомнит, какую историю читала той ночью семнадцать лет назад, но тогда она до боли сжимала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, когда герой, заглушая крики рожениц, кричал: «Ненавижу!» А потом она вытирала рукавом слёзы, когда он бросался в бой, обнажая меч.
Акушерка принесла два свёртка и, положив их на стол, вписала имена в книгу рождений и сказала:
— Мальчик и девочка...
Женщина-дервиш кивнула, не расслышав, что она там ещё добавила, потому что герой стоял на волоске от смерти, зажимал рукой рану, но не сдавался.
Она пододвинула к себе первого младенца и распеленала одной рукой. Голубоватое сияние наполнило пространство вокруг малыша. Женщина-дервиш, не отрывая глаз от страницы, перевернула младенца на живот, погрузила символ в магический сургуч и поставила печать.
Герой всё ещё бился. За неё. За любовь. Пусть даже он кричал, что ненавидит, он любил её и готов был отдать жизнь.
Женщина завернула малыша в пелёнку и отнесла в люльку. Вернувшись, она взяла второй свёрток, положила перед собой и взглянула на страницу.
— Ах! — вскрикнула она, когда героя проткнули прямо в сердце.
Её глаза наполнились слезами. Луна тем временем продолжала свой путь по ночному небосклону. И дела ей не было ни до смерти героя, ни до девочки, лежавшей на столе.
Женщина-дервиш смахнула слезу и развернула младенца. Золотистые волосёнки бликовали в голубом свете, белая кожа сияла, как снег под луной.
Герой стонал, унося в могилу свою любовь, и у женщины-дервиша перед глазами расплывались буквы. Она перевернула ребёнка, погрузила символ в магический сургуч и поставила печать.
Отнеся младенца в люльку, женщина-дервиш вернулась, поставила стул поудобнее, чтобы лунный свет снова падал на стол, и взяла книгу.