— Детка, а ты с медом еще попробуй. С бурратой майский хорошо по вкусу сочетается.
— Да? — удивленно уставилась я на очередной белый шарик на своей тарелке. — Так это же…
— Ну да, сыр! — от всей души расхохоталась Дрина, ради таких гостей (Зачи, двух матросов, меня, ну и собственной тетушки), дела свои отложившая. — А с помидорчиками и перцем пробовала?
— У-у.
— А маслицем с шафраном сверху поливала?
— У-у.
— А плохо потом не станет?
— У… Что?
Зача ехидно добавил:
— Столько сыра стрескать. Это какой сорт по счету?
— Я их не считаю, а ем… М-м-м… Дрина… с медом, это…
— Ну-ну. А у меня еще после второго язык щиплет.
— Что ты говоришь? — навострила уши сыровар. — Тогда попробуй канестрато. Он месяц, как созрел. И к нему подходит вон то красное вино, что из четырех сортов винограда.
— О-о… Пожалуй, канестрато мне… подходит. Дрина, твои аргументы очень убедительны.
— Это еще что, — усмехнулся в пышные усы супруг Дрины. — Видел бы ты ее на ежегодной ярмарке в Белице. Сам от умиления плачу.
— Ну, дорогой, плачешь ты, предположим, не от моих речей, а из-за дегустации за компанию со всеми покупателями подряд.
— А тебе что, так после нее… плохо? — тревожно скосилась я на Зачу. Однако Люса с улыбкой пояснила:
— Да просто, к каждому сорту сыра имеется свой сорт вина.
— Правильно, тетушка Люса. Так давайте же выпьем за гармонию в этом пёстром мире многообразья! — мигом нашелся дегустатор.
— Э вэрро!!!(1) — дружно зазвенели над столом бокалы и громкий смех.
Я же радостно присоединилась. Потому что и сама, вдруг, ощутила теплые благодатные волны «гармонии». На прогретой июльским ветром веранде, за длинным шумным столом, над которым гудели пчелы. Тыкались в гроздья солнечного винограда и миски с медом. А люди не обращали на них никакого внимания. Людям было хорошо. И еще немного, кто-нибудь обязательно вспомнит про красный, с потертыми мехами баян. Не зря же его выставили на подоконник. А потом и… как там маэстро Бонифас говорил… «в месте, где танцуют, когда счастливы, и когда убиты горем».
— Зоя, да брось ты ее! — темноволосая Ида, точная копия своей матери с другого от меня бока добавила. — Их тут множество летает — пасеки рядом.
Я замерла, накрыв тенью от руки прилипшую к меду пчелу, а потом беззаботно хмыкнула:
— Да я их не боюсь — они меня никогда не жалят, — и подцепила ногтем мизинца страдалицу под брюшко. Пчела, оторвавшись от тягучего плена, криво пошла на взлет. Ида проводила ее взглядом:
— И не мудрено. А еще тебя, наверное, гнус никогда не кусает. И собаки не облаивают.
— Откуда ты знаешь? — качнула я девушку плечом. Ида ответила мне тем же:
— Догадалась. И знаешь, что?
— Что?..
— Да так, ничего. Хотела купаться тебя позвать. У нас тут… озеро недалеко.
— Купаться? — заинтересованно встрепенулся Зача.
— Купаться? — настороженно уточнила со своего конца стола Люса. — Зоя, Идунья, Зача, вы туда серьезно надумали?
— Не-ет, — оценивающе глянула я в свой недопитый бокал и состроила парню гримасу. — Ида, я знаешь, чего сейчас хочу?.. Можно тебя… нарисовать?
— Нарисовать? Ух, ты! — пригладила та густые волосы. — Конечно, можно. Только давай, я платье другое надену.
— Это совсем не обязательно, — опершись рукой на плечо Зачи, со смехом поднялась я из-за стола… И как же хорошо то. Жаль лишь, что кроме нескольких листов бумаги и пары карандашей ничего из Канделверди не прихватила…
Поэтому сейчас, сидя в пол оборота на лавочке за изгородью, рисовала исключительно карандашом и растушевывала подушечкой пальца. Натурщица моя, торчащая рядом, проявляла чудеса терпения в купе с неуемным женским любопытством. Она их чередовала:
— А это…