Так дни и потекли приятной чередой. Утром завтрак с графом, днём занятия музыкой и короткие прогулки, вечером ужин в обществе друзей.
Как-то раз Сергей Александрович, явно перебрав с настойкой Аглаи, в сердцах признался нам, что терзало его сердце:
– Осточертело быть рабом Его Величества. – Граф дёрнул подбородком. – Нет, конечно, я верный подданный Александра Павловича, но его просьбы, взамен на несоразмерную плату…
Мы с доктором, конечно, не удержались и начали допытывать, что имеет ввиду Голицын. Точнее, допытывать начала я, а Иванов просто не стал меня останавливать. И граф уступил.
– То, что я расскажу вам, не должно выйти дальше этой комнаты. – Насупившись, изрёк Сергей Александрович. – Клятвенно пообещайте.
Конечно, мы поклялись. Торжественно встав и приложив руку к груди. Роман Гавриилович ещё и присовокупил к этому свою честь офицера. Удовлетворившись таким ответом, граф поведал:
– Возможно, Вы знаете, что скоро отплывают корабли в кругосветную экспедицию. – Мы покивали. Об этом гудел весь Петербург. – Его Величество хочет, чтобы я отправился вместе с Крузенштерном и его командой. Просит быть тайным послом в Японию. Говорит, что давно пора налаживать связь с соседями, да и к тому же нам это чертовски выгодно…
Сердце моё зашлось тупой болью. Я испугалась. Испугалась, что Голицын уедет, что я останусь совсем одна, что… А что, я, собственно, ждала? Что останусь здесь навсегда? Что смогу до конца дней сидеть у камина в гостиной, глядя на то, как сосредоточенный граф читает газету? Нет, Сергей Александрович уедет в кругосветку, а я отправлюсь домой. Всё верно. Отчего же тогда так больно?
И тут я поймала на себе взгляд доктора. Ах да. Моя история с гостившим у меня в имении японцем. Сердце забилось с удвоенной силой, теперь от страха. Я знала, чем должно закончиться посольство в Японию – неудачей. Уже не в первый раз Россия пытается наладить отношения со своими ближайшими соседями. В этот раз, как и в предыдущие, мы снова не сможем найти взаимопонимание. Именно оттого, что мы слишком мало знаем о культуре своих соседей, оттого, что несерьёзно отнеслись к тем вещам, которые для японцев были принципиальны. Если я сейчас расскажу Голицыну свою историю, то буду вынуждена помочь ему советом. Наставить, направить. И это неминуемо отразится на результате его поездки. Я создам временной парадокс. Но вот в чём дело, я и сама так хотела, чтобы в этом изгибе река истории повернула в иную, лучшую сторону!
Открыв Японию сейчас для торговли и культурных сношений, мы поможем друг другу. Возможно, не будет американских кораблей в 1862 году, которые под страхом уничтожения заставят Японию открыть границу, прогнуться под политику Европы. На наших пушных промыслах на Дальнем Востоке перестанут голодать работники, потому что продовольствие из Петербурга везти тяжело и долго. А открыв торговлю с Японией, мы могли поставлять продовольствие в Русскую Америку.
Если я вернусь домой, дело может дойти до суда. Меня выгонят из института, поставят крест на моей профессии, заставят понести наказание за мой длинный язык. Я перестану быть поводом для гордости отца. Вряд ли он вообще сможет назвать меня дочерью после этого.
А если я не вернусь?
– Сергей Александрович, думаю, настало время поведать Вам мою историю. – Я провела ладонью по горлу, будто так смогла согнать ставший там ком.
– Я, наверное, пойду… - Иванов принялся подниматься.
– Нет, Роман Гавриилович, останьтесь. Хочу, чтобы Вы были свидетелем моих слов. – Иванов присел обратно. А я, отставив свою чашку с чаем в сторону, начала неспешный рассказ, стараясь не упустить ничего из внимания. В том числе контролируя своё поведение – взгляд, дыхание, руки, плечи. Но не забывая поглядывать время от времени на Голицына.