Она была невозможно юной – среди прочих студентов не было никого близкого ей по возрасту. Помнится, изучая списки тех, кто будет посещать его лекции, он было подумал, что произошла ошибка. Четырнадцатилетняя девчонка в Гарварде?
Но в тот день, войдя в кабинет на первую в новом семестре лекцию, он сразу понял, что она достаточно… незаурядная личность. Помимо того, что она выглядела совсем еще ребенком, она единственная сидела, уткнувшись в книгу и не замечая никого и ничего вокруг. «Фрэнни и Зуи» – понял он, прочитав несколько строк, и, похвалив ее выбор стандартной, ничего не значащей фразой, с изумлением услышал в ответ не вежливое «спасибо», а ничуть не менее удивленное, совсем детское в своей наивной простоте «хороший вкус у вас». Казалось, девчонка не предполагала встретить кого-то, кто помимо нее читал эту книгу. Это было неожиданно – признаться, он все же привык, что студенты относятся к нему с гораздо большим почтением. Заинтригованный, он предложил ей рассказать о себе, и услышал сбивчивый поток мыслей, из которого узнал и о смерти ее мамы, и о выборе близких по духу героев, о проблемах в жизни из-за высокого уровня интеллекта, и даже о забавном моменте с детским переходом в письме от карандаша к ручке. И хотя остальные студенты поглядывали на нее с нескрываемой насмешкой, он сам смотрел на нее с любопытством, встретив в ответ смущенный, немного виноватый взгляд.
Поначалу она показалась ему просто милой и забавной, но время шло, и все чаще он ловил себя на мысли, что думает о ней. Вспоминал удивительную глубину и серьезность ее рассуждений, которые, как оказалось, так неожиданно сочетались с совершенно детской непосредственностью. Да, черт возьми, она и была еще ребенком! Но так легко было забыть об этом, когда, глядя на него широко распахнутыми глазами, она вдруг начинала говорить так быстро и много, что в какой-то момент он замолкал, изумленно глядя на нее в ответ.
С ней было интересно. Ее жажда знаний была неутолима, и, пожалуй, порой даже несколько утомительна, но все же казалась глотком свежего воздуха в душных учебных буднях. Иногда они пересекались в библиотеке, вместе разбирая произведения, не входящие в список обязательных для изучения. Иногда, если его лекция была в этот день последней, они задерживались в кабинете, продолжая дискуссию, начатую ранее. Она рьяно отстаивала свое видение героев, отличаясь тем самым от большинства других студентов, следующих проторенной дорожки и классическому анализу текстов.
Прошел один учебный год, затем второй. Она взрослела на его глазах, и он невольно замечал эти изменения. Она стала чуть выше и еще умнее. Ее тело сформировалось, и, казалось, это ее немного смущает. Его это тоже смущало. Из милой неловкой девочки она превращалась в девушку – пусть ничуть не менее неловкую, но, несомненно, притягательную.
Он видел ее все растущий интерес к нему – уже не как к любимому профессору, а как к мужчине. Замечал ее реакцию на его близость, на его случайные прикосновения, на его улыбки, – смущение, робость, еще большую неуклюжесть, – и видел первые неуверенные попытки флирта. В этом не было ничего особенного – он был молод, умен, хорош собой, и нравился подавляющему числу студенток.
Но только вот дело было в том, что из множества окружающих его дам только она одна вызывала в нем ответный интерес, который значил бы больше, нежели примитивное сексуальное влечение. И чем дальше, тем яснее он понимал, что это не просто симпатия к талантливой ученице.
Это было сложно. Он сражался с собой. Порой ему почти удавалось убедить себя, что с его стороны нет никаких намеков на чувства, но вот он снова видел ее, ловил восторженный взгляд и смущенную улыбку – и снова терялся, невольно улыбаясь в ответ под аккомпанемент бешено бьющегося сердца.
«Так нельзя!» – кричал разум.
«Забудь! Даже не думай!» – настаивало здравомыслие.
«Ты потеряешь работу!» – напоминала рациональностью.
«Она еще совсем дитя!» – укоряла совесть.
А сердце… сердце тихонько скулило в груди, умоляя о возможности побыть счастливым. Влюбленным. Любимым.
Он почти забыл, каково это…