Чудовище открывает глаза, резко хватает мою руку, примеряющуюся к его телу, и говорит на каком-то своëм странном наречии, языке.
Это слышится как удары, как жестокость битвы, и как музыка — тревожная, резкая, страшная,
но я заворожëнно вслушиваюсь.
— Тихо, тихо, я лишь хочу помочь, — мы говорим на разных языках, но он прислушивается. Он смотрит так, словно понимает. А потом вдруг, действительно поняв, тревожно выкрикивает что-то и снова начинает метаться — только теперь по всей комнате. Он опрокидывает стол с инструментами, некоторые макеты боевых роботов, воззрившись на них с ужасом, а я испуганно прижимаю руки к щекам и принимаюсь его успокаивать.
Это ужë всë было неправильно. Мелодия звучала обречëнно.
Когда я приделываю к нему железное крыло, он смотрит с такой горечью, словно потерял друга на войне. И мне самой становится горько.
Я никогда не была на войне, но у меня такое чувство, что у меня что-то отняли.
/
У чудовища такое сильное и громкое сердце, которого никогда не было у меня.
Когда я зашиваю его раны, латая его механизмы, смешанные с механизмами роботов, он внезапно прикладывает мою холодную руку к своей груди, и я чувствую его: горячее, дикое, шумное. Сумасшедшее.
Он выдыхает и замирает, вдруг затихший и такой инородный — как та золотая точка среди чëрного неба.
Как случайно залетевшая сюда частичка другого мира. Стоит на неë дунуть — улетит.
Мне стало страшно, что она всë-таки улетит.
Широко раскрыв глаза, я смотрю в его золотые, и снова это чувство:
что нам не нужен один язык,
чтобы понять друг друга.
/
Я была очень осторожна и методична, но, видимо, — недостаточно.
Моя мастерская захвачена им — мастером с серыми глазами. Он с любопытством осматривает всë, а я чувствую напополам с нарастающим ужасом иррациональный гнев — он вторгается, вторгается, он не должен здесь быть, как он посмел, я его ненавижу…
Эта его насмешка смотрится на лице знакомо.
— И вроде всë безобидно, да, Эстерли? Если бы не…
Он убирает ширму, за которой прячется чудовище. Я вскрикиваю.
Нетнетнетнет.
Оно не спит.
Оно уже настороженно сидит, приготовив железные, обновлëнные когти к бою. Оно рычит, оглядывается, и если бы я могла умолять его ничего не делать — я бы умоляла.
Но чудовище нельзя контролировать. Я буквально слышу, как его дикое сердце стучит с каждой секундой все быстрее.
— Неожиданно, Эстерли. Я знаю, ты всегда любила особенные игрушки, но этот… — ухмыляясь, он хочет погладить его по голове, но чудовище вскакивает с места и полосует его когтями по руке. А потом — мгновенно в оборонительную стойку. У меня холодеет в груди. Как туман. Как стоячая вода подо льдом.