— Я дома! — громко сообщаю, переступая порог прихожей.
В ответ ни звука. Спит?
Где только взялась такая проблемная на мою голову?
Снимаю с себя мокрую одежду, направляюсь в душ. Горячие струи воды лупят по плечам, я намыливаю тело мочалкой и вспоминаю, почему до тридцати пяти лет даже не думал обзаводиться семьёй. Мой давний товарищ, который теперь на пенсии по состоянию здоровья, признался, что в последнее своё задание был полностью поглощён мыслями о том, как себя чувствуют недавно родившая супруга и их розовощёкий младенец. Потерял бдительность и осторожность и подорвался на мине, когда проводил личный осмотр передовых позиций в составе небольшой группы военнослужащих. Получил серьёзные ранения, правую ногу, увы, спасти не получилось — ампутировали сразу же после того, как его доставили в больницу.
Я прохожу на кухню и разогреваю еду. И всё-таки… На часах только половина одиннадцатого. Это во сколько Вита домой попала? Рано, чёрт возьми. Что-то здесь не то. Включив чайник, достаю заварку. Несмотря на протесты Виты, купил два куска «Наполеона».
Поднявшись на второй этаж, толкаю дверь комнаты от себя. Провинциалочка лежит ко мне спиной, свернувшись в клубочек.
— Тебя разве стучать не учили?
— Ого, как грубо, — хмыкаю я.
— У меня отличный учитель. Ты!
В комнате царит полумрак, но я замечаю, что здесь полнейший беспорядок. Вещи комком валяются у кровати: джинсы, кофта, бельё… Точно что-то произошло. Вот только мне до этого какое дело? Развернуться бы и уйти, но внутреннее чутьё не отпускает. Она беззащитная и хрупкая, совсем не похожа на свою алчную мать.
— Я чай заварил. И торт купил. Спустишься?
— Ты очень милый, Кирилл. Даже удивительно, что на тебя нашло.
— Я всегда милый, добрый и прекрасный, просто ты этого раньше не замечала.
— А ещё у тебя полный порядок с самооценкой.
— И это тоже, да.
Вита тянется к одеялу, накрывается с головой.
— Повернись, — прошу её.
— Я спать хочу.
— Я сказал: повернись.
— А что, если не сделаю этого?
— Не заставляй меня применять к тебе силу, ладно?
Когда Вита не делает даже попытку пошевелиться, я подхожу ближе, сдёргиваю одеяло, хватаю её за плечо и резко разворачиваю к себе. Блядь… По долгу службы я видел разное: кровь, кишки, оторванные конечности и смерть. Но когда смотрю на Виту, прошибает сильнее, чем когда-либо.
На красивом личике несколько глубоких и отчётливых царапин, веко опухло, а губы разбиты в кровь. Она испуганно смотрит на меня своими невинными голубыми глазищами и кончиком языка слизывает выступившие алые капли на нижней губе. Хочется разодрать на куски того, кто это сделал. Того, кто посмел её тронуть.
— Оставь меня в покое, Кирилл, — просит она жалобно.
— Не оставлю, пока ты не расскажешь. Что это, мать твою, такое?