На самом деле это был глупые дети, которые повелись на примитивные сказки про «белую Европу».
Меля ненавидела их. Ненавидела она их за то, что они давно уже изменили своей родине, называли своих соотечественников русаками и орками, любили Украину и полк «Азов», а вдохновение искали на дальнем Западе, – в Англии, США и Скандинавии.
Меля ненавидела этих парней. Они носили тяжёлые ботинки, пили пиво, резали таджиков, мерились брендовыми шмотками, спорили о каких-то непонятных гаплогруппах, генах, расах, о том, что Гитлер освобождал Россию от большевизма.
Она не понимала их. Она не знала, что такое гаплогруппы и вообще отрицала существование генов. Ей нравился Лысенко.
Она не понимала и не принимала всех этих сказок про «единую белую Европу». Микки-маусов она ненавидела. В её понимании единственное, чего заслуживали американцы и европейцы, – это была ядерная война.
Она страстно мечтала, что все европейцы с их белой расой, с их хюгге, смузи, с их Индии-роком и прочей дребеденью, – в один день погибли в страшных муках.
Чего ей хотелось взамен?
Ей хотелось, чтобы всё было как надо. Чтобы Россия разрослась и здесь установился режим подобный северокорейскому, чтобы в тюрьмах и дальше насиловали, все девушки становились либо матерями, либо монахинями, все парни – либо военными, либо трудягами.
Ей хотелось, чтобы люди вкалывали на заводах и шахтах, а каждая семья сдавала свою норму произведённого на дому пороха на нужды армии. Чтоб заключённые батрачили до остановки сердца, а руководство страны ходило в военных мундирах.
Ей хотелось, чтоб все дороги в стране были грунтовые, а люди жили в лучшем случае в коммуналках, а то – всё больше в бытовках, землянках, избушках.
Ей хотелось, чтоб в школе половину учебного времени отдавали на латынь и греческий, автомобили как последнюю роскошь передавали из поколения в поколение, самоубийство было социальной нормой, и чтоб все люди были патриотами.
Ей хотелось, чтоб жениться и выходить замуж можно было только один раз, а за добрачный секс казнили обоих.
Меля была расистка. Она часто повторяла: «На Земле должно жить не больше пятисот миллионов человек, и все они должны быть русскими, православными и советскими!».
Короче, Меля была девушка традиционная. Она готова была сдохнуть, готова была совершить революцию – ради того, чтобы всё только оставалось как есть.
Когда ультраправые всерьёз заговорили об ассоциации с Европой и стремлении заново обрести «истинно европейские консервативные ценности», – Меля потеряла к ним всякий интерес. И перешла к ультралевым.
Собственно, так Меля и оказалась в составе «Дунайского союза».
***
Хозяйство в квартире на Кадетской улице Женя и Меля наладили быстро. Уже через неделю я приходил к ним вместе смотреть кино.
Мы смотрели «Пятницу. Ночлег» и «Прикосновение».
Мы сидели в тёмной комнате на старом, ещё советском диване. Голубоватые блики резво прыгали по отполированному гэдээровскому серванту.
Была летняя ночь. С улицы в комнату просачивался дух отцветающих лип и акаций. Дул тёплыми густой ветер. Он лениво шевелил воздух, приносил тот самый запах пыльцы и мокрого от поливочных машин асфальта.
Небо висело над городом огромным аметистовым куполом.
Под ним между желтыми стенами разваливающихся хрущевок горели тут и там фонари. Их Жёлтый свет неаккуратными пятнами ложился на асфальт, запевал малахитовую листву деревьев.