Невежественная и наивная.
Ею было бы даже легче манипулировать, чем Аидой.
Несмотря на ее молодость и наивность, Бьянка, несомненно, была волевой и умной. Аида постоянно хвасталась хорошими оценками своей дочери, но этим дело не ограничивалось. У Бьянки была смелость, чего не хватало большинству женщин, когда они сталкивались с моим испещренным шрамами лицом и холодной манерой поведения.
Ею будет не так легко манипулировать, как матерью, но что-то темное и голодное в моем нутре радовалось этому. Я хотел бросить вызов. Хотел увидеть, как упрямый подбородок Бьянки задрожит от слез, как вспыхнут ее глаза, когда я возьму ее под свое крыло. Под мой контроль.
Бедняжка думала, что я — ее спасение, тогда как я намеревался предложить ей только гибель.
— У меня... у меня нет денег, — заметила она. — У нас с Брэндоном... у нас ничего нет... Ни у кого.
Нет, но они могли бы иметь.
Я бы преподнес им свой мир на серебряном блюдечке и с восторгом наблюдал, как он пожирает их.
— Тише, — промурлыкал я, темное зерно радости расцвело в моем нутре. — Я обо всем позабочусь. Ты вызвала полицию?
— Они уже в пути. Я еще не сказала Брэндо. Он еще спит. Я боюсь, что они попытаются забрать его у меня.
— Не беспокойся об этом. Скоро за вами приедет кто-нибудь и отвезет вас в отель. — Я уже отправил сообщение своему помощнику, Эзре Фэку, чтобы он забрал их и отвез в отель. Хотя официально он назывался моим телохранителем, на самом деле он был скорее мордоворотом. Кроме того, он был одним из немногих людей, которым я доверял чудовищность своих секретов. Елена Ломбарди, мой адвокат и единственная женщина, которой я доверил более грязную сторону бизнеса Морелли, приедет в ближайшие несколько часов. — Я буду там, когда смогу.
— Когда сможешь? — тупо повторила она. — Моя мать — твоя девушка — только что умерла, и это все, что ты можешь сказать?
Я устало вздохнул.
— Сейчас не время вести себя по-детски, Бьянка. Ты должна быть сильной ради своего брата.
— Я сильная, — рявкнула она в ответ, как чихуахуа, огрызающаяся на гребаного датского дога. — Но моя мама только что умерла, Тирнан. Неужели ты настолько холоден, что для тебя это ничего не значит?
Я уставился на кольцо на правой руке, тяжелое, богато украшенное серебряное кольцо с крупным квадратным сапфиром того же цвета, что и широко раскрытые глаза Бьянки. Это было кольцо МакТирнанов, которое из поколения в поколение дарили старшему ребенку мужского пола.
Моя мать, Сара, надела его на мой сломанный палец, когда мне было девять лет, после того как Брайант набросился на меня с кулаками за какое-то забытое преступление. Я не закричал, когда металл зацепился за выступающую кость, хотя это причиняло адскую боль. Взгляд ее глаз приковал меня к месту, серый цвет превратился в камень с мрачной интенсивностью.
— Ты не принадлежишь никому, кроме меня. — Она провела рукой по моим волнистым темным волосам, затем сжала пальцы на моей шее сзади и слегка встряхнула меня. — Брайант может забрать их всех, но ты — мой Тирнан, лорд моего дома.
А позже, когда кольцо было на моем пальце, застрявшем у основания из-за разбухшей массы плоти вокруг сломанной кости над ним, отец загнал меня в угол в холле, его взгляд был прикован к серебру.
Он напомнил мне, как часто делал, что даже если он не хочет меня, не любит меня, никогда не будет гордиться мной, я все равно принадлежу ему, и он мог делать со мной все, что ему заблагорассудится.
Он сломал все пальцы на моей правой руке.
Если бы кто-то из моих родителей умер, я бы не пошел на их похороны.
Так что...
— Нет. — Мой голос был ровным, холодным. — Нет. Смерть — это часть жизни. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее повзрослеешь и поумнеешь.
— Ты чудовище, — прошептала она, но ее голос был сильнее, чем в начале нашего разговора. Ненависть ко мне придала ей решимости, стала якорем в ее бурных мучениях.
— Несомненно, — согласился я, когда мой компьютер пискнул и в почтовом ящике появился договор об опекунстве. Елена работала быстро. — Тем не менее, ты попросила меня о помощи, и ты пожнешь то, что посеяла.
На заднем плане завыли сирены.
— Мне больше некому было позвонить, — тихо призналась она, и я представил, как она сидит в каком-то темном углу, рассветный свет пробивается сквозь классически красивые плоскости ее лица, глаза темные, как мокрый синий бархат от непролитых слез.