— Меня удивляет, что вы, как человек так много знающий об искусстве, так легко отвергаете его значимость.
— Собственно, по этой причине я и отвергаю его. Впрочем, я не буду ходить вокруг да около, — он заметил сердитое выражение ее лица и мгновенно стал серьезным. — Видите ли, мисс Стоунбрук, вы восхищаетесь искусством потому, что оно красиво, а я презираю его от того, что это фальшивка.
— Очень смелое заявление. — чуть не задыхаясь от возмущения, просипела Мадаленна. — Очень смелое и невежественное.
— Это вы о чем?
— О том, что вы так легко определили, почему я восхищаюсь искусством.
— А разве это не так? — полуулыбнулся мистер Гилберт. — Впрочем, если не так, то прошу прощения, я не хотел вас обидеть, просто привык к ответам своих студентов. «Я люблю Рафаэля, потому что он рисовал милых ангелов.» Как вам подобное заявление?
— Чудовищно. — но ее раздражение все еще бушевало в ней. — Надеюсь, что моя причина будет более глубокой.
— И почему же вы восхищаетесь искусством, мисс Стоунбрук?
Они подошли к небольшому мосту, и Мадаленна вдруг остановилась. И почему она восхищалась обычными соединениями разных цветов на холсте и странными конвульсиями механического карандаша? Не могло же быть все так банально; не из-за этого у нее всегда ныло где-то внутри, когда она видела чудо — волны выпрыгивали из рамы, и гроза была готова обрушиться на головы смотрящих.
— Оно хранит вечность. — наконец выговорила она.
— Поясните. — неумолимо ответил мистер Гилберт; дискуссии было не избежать.
— Видите ли, — тихо начала Мадаленна. — Мир постоянно меняется, а природные катаклизмы и вовсе рушат его, да и сама природа медленно умирает. Я восхищаюсь этой красотой, — она кивнула в сторону гор. — Но разве я могу сказать с уверенностью, что так же будет и при моих внуках? А картины, они вбирают в себя все это и хранят на века. Ведь когда-то и в шестнадцатом веке люди просто жили среди того, что мы сейчас называем «пастушью пасторалью», а потом это все исчезло; крестьяне умерли, закончились старые войны и начались новые — изменилось все и до неузнаваемости. И мы бы никогда бы об этом не узнали, если бы не пейзажи. Искусство переносит во времени и пространстве, и за одно это его нельзя называть пошлостью.
— Но согласитесь, картины часто врут, разве не так? Помните ситуацию с Анной Клевской и Генрихом 8? — усмехнулся Эйдин. — Как разгневался король, что его избранницу представили в куда более выгодном свете, чем на самом деле? (прим.автора — имеется в виду ситуация сватовства немецкой принцессы Анны Клевской к королю Англии Генриху 8; портрет принцессы, по мнению короля, оказался слишком приукрашенным по сравнению с настоящей внешностью Анны.)
— Возможно, — кивнула Мадаленна. — Но и если они и врут, то только ради блага. А портреты я вообще не люблю, мне больше нравятся пейзажи.
— И вы верите в ложь во спасение?
— Верю, — просто ответила Мадаленна. — Вообще лучше стоит верить в хорошее.
— И вечное. — добавил мистер Гилберт, и Мадаленна посмотрела на него.
— Вы смеетесь надо мной?
— Нет. Я редко бываю искренним, но сейчас я говорю чистую правду. Я не смеюсь над вами.
— Благодарю. — сурово проговорила Мадаленна, и, досадуя на саму себя, она решила не говорить до конца дороги ни слова.
Дорога медленно подходила к городу, когда мистер Гилберт вдруг остановился на развилке; другая дорога вела к реке, и оттуда каждый день в восемь утра и в два дня ходил паром до острова Уайатт, временами гудки парома доходили и до поля, и Мадаленна любила представлять, что это именно ее ждет старый и ржавый баркас, чтобы отвезти подальше от белого дома с мраморными колоннами, и каждый раз она вспоминала отца и мать, и комок в горле становился невыносимым. Нет, мистер Смитон был прав, подумала Мадаленна, Хильда Стоунбрук и правда решила ее привязать к себе и выбрала для этого самый отвратительный и действующий способ — ее родителей. Паром прогудел три раза, и Мадаленна почувствовала, как около сердца что-то больно сжалось, и ей показалось, что голубое небо потемнело.
— Странно гудят эти пароходы. — заметил мистер Гилберт. — Вроде бы и радостно, а вроде бы и безысходно. Вы не замечали, мисс Стоунбрук?