— Нас, похоже, рассекретили. Уходим.
— Но как же я…там же столько ваших..
— Не боись проведу, но тут нельзя больше оставаться.
Проснувшись, я не могла разлепить веки — слабость наполнившее всё моё тело не давала скинуть с себя остатки сна, которые впечатались в мой мозг…
— Кондрик, Роксоллана, Сорбинэлла, — шептали мои губы, а в голове мелькали их образы.
Окончательно приходя в себя, я села в постели — зря я легла сразу после того, как поела — видимо, из — за этого мне приснился такой странный сон, образы которого до сих пор перед глазами…
Приняв ванну и одевшись я спустилась к ужину, но моё состояние словно говорило — поспи ещё…вяло ковыряясь в тарелке, я не слышала и не замечала происходящего вокруг, поэтому услышав высокие нотки в голосе Лолли, я удивлённо подняла на неё взгляд.
— Саш, ты меня вообще не слышишь? Я тебе который раз говорю, а ты не отвечаешь!
— Прости, я, кажется, вымоталась сегодня больше, чем думала, что ты говорила?
— Я говорю завтра окончательная примерка платья после обеда.
— Хорошо. Я пойду ещё посплю, кажется, я не голодна.
— Ты не заболела? — услышала я беспокойный голос Лолли, уже поднимаясь по лестнице.
Обернувшись, ответила:
— Нет, всё в порядке, просто ещё посплю, а завтра всё обговорим. Спокойной ночи вам.
Придя в комнату я повалилась на кровать без сил, подумав, что нужно встать и снять платье мысленно махнула рукой — даже поднять руку у меня, казалось, нет сил.
Закрыв глаза, я снова погрузилась в пучину мучительного сна, но его сюжет несколько изменился:
Мои руки были сзади и держали меня две молодые валькирии. Мама же стояла на коленях перед одной из старейшин, которая, шипя, словно змея говорила маме:
— Синдрэлла, твоя дочь дважды нарушила закон общины, а ты просишь о снисхождении?
— Прошу тебя, Кандиэлла, она ещё мала для таких наказаний, накажите меня вместо неё!!! Она не выдержит двадцать плетей!
— О чём она думала, когда водила дружбу с мальчишкой? А когда она его привела в общину? Мало того, она ещё была на посвящении…ладно это можно простить…но остальное!
— Пожалуйста, умоляю, — мама плакала, её слёзы, скатываясь по лицу, капали на землю.
— Не надо, мама, я выдержу! — выкрикнула я, — Отпустите, я сама дойду до столба.
— Синдрэлла, ты до сих пор хочешь разделить позор своей дочери? — распевая на слогах слова, старейшина задала вопрос маме, глядя мне в глаза.
— Да!
— Двадцать плетей наказанья, но! — подняв палец вверх — Раз мать хочет разделить, то по десять плетей каждой, выполнять!
Кивнув, наши сопровождающие шли позади нас, а я, подойдя к маме, прикоснулась пальцами к её руке и прошептала только одними губами:
— Зачем!? Я бы справилась!
— Ты моя дочь! И я так решила!
Дойдя до столба позора, я подала руки, которые привязали к столбу, а с другой стороны, привязали маму…наши глаза оказались друг напротив друга…
Зажав зубы, я ждала, когда хлыст опустится на мою спину. Я решила, что ни пророню ни звука, пока не получу всё наказание.
Уперевшись лбом в столб, я укусила свою руку, гася крик, который порывался вырваться с моих губ, когда хлыст зазвенел с другой стороны столба, где была привязана мама.
Найдя её глаза своим взглядом, я видела непролитые слёзы, стоявшие в её глазах, но, судя по всему, она также решила не развлекать своими криками присутствующих зевак.
С каждым ударом хлыста на моей коже оставался багровый след, который непросто болел — он жёг мою душу изнутри. Моя. Мама. Пострадала. Из — за меня.
Рывком села в постели я почувствовала на своих щеках дорожки от слёз, я была вся мокрая от пота и ещё до зуда в пальцах хотелось провести по коже на спине…
Раздевшись, я встала под струю воды, пытаясь смыть кошмар, который мне приснился. Это надо же за такую глупость ребёнка хлыстом истязать…кажется, я сама для себя решила, что это не сон, тогда что это? И почему это снится именно мне?