Тело Дана левитирует неподалеку, он по-прежнему неподвижен, и мне с каждой секундой все хуже, а все остальные из нашего скороспелого «братства», такие же связанные с Даном, как я, - у них, похоже, такой проблемы нет. Или они умело ее скрывают. Неужели я со стороны тоже выгляжу как человек, у которого все нормально?
- Ничего, донесем, - нервно бормочет рядом Яр. - Держись, Князев, сейчас все нормально будет.
Но нет, не донесем, неужели они не чувствуют?
Я пробираюсь ближе к нему, достаточно близко, чтобы видеть, как капает кровь с полы его куртки. Да сколько ее вытекло, что ткань уже вся пропитана?! Я хватаю Дана за руку и понимаю: всё. Он уходит прямо сейчас, и я ничего не могу с этим сделать. На мгновение мелькает мысль: может, это к лучшему? Дан очень силен, неуправляем, непредсказуем. Нужна ли миру та встряска, которую он может ему устроить? Я ведь сама меньше часа назад думала о том, как мне его нейтрализовать. Организовывала Джанну, готовилась. Может, все происходит правильно?
Но нет. Это не моя мысль.
Я держу Дана за руку и чувствую, как наша новая, неокрепшая, призрачная связь истончается с каждой новой каплей крови. Ну уж нет, так мы не договаривались!
- Эй! - говорю я ему и всему миру. - Так не пойдет! Ты мне предложение сделал, мы обручены, и я никуда тебя не отпускала!
Это, конечно, наглое вранье, ничего мы не обручены, раз я согласия не давала. Я сама не знаю, кому я вру, просто мету что попало от страха, что мы его не донесем. Но это срабатывает. Я знаю, что мое тело продолжает идти к замку рядом с Даном, — или только делает шаг, который будет длиться столько, сколько нужно? - но сама я оказываюсь в совсем ином месте, темном, чужом и холодном, промораживающем до костей. И только оказавшись здесь, я вспоминаю, что однажды я здесь уже побывала.
13. Никогда, нигде, давно
После того нашего диалога, после вопроса Джанны, на который я ответила себе, но не ей, ничего не произошло. Все оставалось как бы по-прежнему, но теперь, стоило в нашей комнате воцариться тишине, вслед за ней приходило напряжение. Непонятно откуда взявшееся ожидание непонятно чего. Оно разливалось в воздухе и звенело, - знаете, как может звенеть тишина? - раздражало, тревожило, как будто я должна что-то сделать, будто это мой неозвученный ответ так и висит в воздухе. Глена, что с тобой случилось? Почему еще недавно ты эту девушку ненавидела, а теперь...
А что, собственно, теперь?
Ничего не происходило. И я подумывала, что раз уж Джанна и спит стабильно хорошо, и выглядит нормально, и соображает, вроде бы, тоже отлично, получше меня, надо мне уже вернуться в свою комнату. Чтобы не подсматривать краем глаза каждый раз, когда Джанна переодевается перед сном, не пялиться в ее узкую матовую спину, не любоваться, как волосы свободно спадают на ее шею и дальше по лопаткам, когда она наконец расплетает то, что у нее там сегодня на голове. Не думать, что это неправильно - так пялиться. Не испытывать неловкость, будто я подглядываю за ней, хотя я не подглядываю, она же знает, что я здесь, вот я, я имею право здесь быть... или нет? Я хотела вернуться в свою комнату, чтобы не замирать, когда перед сном она брала меня за руку - «чтобы легче заснуть», не превращаться в комок нервов, сосредоточенных в одной ладони, ощущающих гладкую кожу ее руки, и каждый новый полузатянувшийся порез, каждый мелкий ожог после лабораторных работ, каждую новую примету.
Она позвала меня для помощи. Ну, я помогла. Я не обещала, что пойду до конца, несмотря ни на что, даже если буду потихоньку сходить с ума. Да и что такое в данном случае «до конца»? Оставаться с ней рядом, пока она не выпустится? А потом бросать Академию и следовать за ней? Мне пора было переезжать к себе, поставить наконец точку в этой истории — и все это просто забыть. Но тут мне приснился сон. И Джанне, должно быть, тоже. И так уж совпало, что...
Это я тогда так думала. Теперь я уже не знаю, что думать, но для простоты продолжу говорить: «мне приснилось».
Мне приснилось...