Снег лежал, хрусткий и холодно-белый, играющий в свете фонаря. Странно, но не холодно, и небо почти чистое: огромная луна щерится с неба, а облака плывут быстро-быстро, пересекая иногда белый круг рваными росчерками. Хорошая погода для прогулки, не правда ли? И если пойти от ворот не направо, к остановке и центральным улицам, а налево, к скверу Инноваторов, мне вряд ли кто-нибудь встретится.
— Бу, — сказала девочка и довольно расхихикалась. — Страшно?
— Не очень, — честно сказала я.
— Ну ладно. А если вдруг это не я, а медведь?
— У нас не бывает медведей.
— А если леопард? Горный!
— Их тоже в городе не бывает.
— Ну, он… заблудился.
— Тогда испугаюсь, — серьёзно предположила я и задумалась: леопарды — они ведь кошки? Наверное, они охотятся из засады. Тогда испугаться я даже и не успею.
Фонарей в сквере не было. Я присела на скамейку и сидела, глядя на пучок измученных погодой искусственных цветов перед монументом, — они отбрасывали некрасивые тени в бледном лунном свету. Попыталась подковырнуть ногтём ледяную корочку на дереве сидушки, но она никак не поддавалась и готова была отойти, похоже, разве что вместе с краской; подо мной лёд таял, и совсем скоро я рисковала остаться в ночном городе с мокрой задницей. Пришлось встать и брести обратно, к выходу, — а на повороте, посомневавшись, двинуться по более тёмной улице к кирпичному кварталу.
— Ты не переживай, — щедро сказала лунная. — Я тебя защитю! И от леопарда, и от лихих людей. Если замечу, кааак… что-нибудь!
Честно говоря, лунное «что-нибудь» казалось даже более пугающим, чем заблудившийся леопард. Но об этом я говорить не стала, тем более что жёлтый глаз на фантике просиял предвкушением, а его обладательница, откашлявшись для порядка, взялась за книгу.
Читала девочка плохо: безо всякого выражения, глухо, монотонно и проглатывая окончания слов. Но даже в таком исполнении тридцать восьмой роман про Меленею вышел увлекательным. В первой же главе Кале выходил в астрал и видел в серебряном тумане, как с большой высоты летит вниз обнажённое женское тело с ритуально перерезанным горлом. Оно лежит на гранитном камне — расплющенная кровавая каша; и в этой каше испачканное багровым кольцо. Помолвочное кольцо самого Кале.
— Уууу, — протянула лунная. — Его обещанная невеста — мертвячка! Да ещё и расплющенная!
— Наверное, — аккуратно поправила я, — это было видение будущего. И Меленея придумает, как предотвратить её смерть.
Жёлтые глаза на этом немного побледнели, и лунная сказала глухо:
— Может, лучше бы ей оставить всё, как есть… а вторая глава уже от имени Меленеи! «Я нашла Кале в странном настроении. Он сидел с ногами в кресле, вертел в руках какую-то блестяшку и…»
Так она читала ещё немного, пока совсем не выдохлась. Я успела слепить крошечного снеговичка — снег лепился плохо, и его приходилось долго греть в руках, — и посадить его на чей-то забор, дважды пройти Инженерную улицу туда-обратно, посидеть на скамейке перед паспортным столом и раззеваться.
— Я знаю эти места, — сказала вдруг девочка, когда я почти предложила ей заканчивать на сегодня.
Я вставала не позже шести утра, чтобы в восемь быть в цеху. А отсюда было как раз удобно шагать к дому: либо насквозь через разрушенный квартал, либо кругом по большой дороге.
— Эти? Здесь одиночные дома, но при аварии рвануло, и…
Наш дом стоял в стороне от основных разрушений: до нас не докатились ни камни, ни конструкции. А вот неподалёку взорвалась подстанция, да так, что от трёх домов совсем ничего не осталось. Где-то съехали печные трубы, рухнули стены, дворы усыпало шрапнелью из стекла и шифера.
Когда я вырвалась с вокзала, я первым делом побежала сюда, домой, — потому что никак не могла вспомнить, была ли у папы рабочая смена. Я приду, думала я, шагая через дым и панику, — а меня там ждут. Папа колет дрова, мама настраивает радио, тётка Сати вяжет, болтают соседи, и никто не знает, что за шум в городе. Мы заберём Гая, и всё станет как раньше.
Ничего не было как раньше. Наш двор устоял, только выбило стёкла. Слева загорелся сарай для скотины; пахло шашлыком и пеплом, но дом соседям удалось отстоять. И это соседка, измученная и испуганная, сказала мне: папа твой на работе был. А тётка Сати живая, её увёз на тракторе старший барсучонок, руки у неё вроде целые, ноги — вроде нет.
— Там синий дом, — сказала лунная каким-то странным тоном, — под цветным коньком, с рыбьей головой. И большая груша. А под ней — качели…
В аварии многие погибли, а после ещё больше — уехали. Когда закрыли перевал, стало ясно, что восстанавливать Марпери в прежних чертах нет ни денег, ни смысла. Самые пострадавшие кварталы обнесли сплошным забором, да и забыли: серые пятна на карте города, вечный мрачный памятник тому, что когда-то было.
Дом, на который показала лунная, давно не был синим — таким же мрачно-серым, как все остальные. Он смотрел на нас из-за проржавевших листов забора пустыми глазницами окон. В рыбе уже нельзя было узнать рыбу, задняя часть дома, удалённая от печи, обвалилась, и, конечно, не было ни груши, ни качелей.